alena_15 (alena_15) wrote,
alena_15
alena_15

Мерелана

Ирина Севастьянова (Полякова)
Автор: Вадим Молодый

По образованию – историк, по профессии – журналист, но прежде всего – поэт, и поэт настоящий. О своей земной жизни рассказывает так: “Родилась в одном из городов бывшей “империи Берия” – Красноярске-45, называвшимся тогда Заозерным-13, а теперь – Зеленогорском. Родители попали туда по распределению. Потом были Сосновый Бор, затем засекреченный Снежинск, он же Челябинск-70, потом опять Сосновый Бор, который я и считаю своим родным городом.

Сосны, дюны, залив – да и история хороша, со времен Новгородской республики до строительства замещающих мощностей Ленинградской атомной станции.

sevastianovaЗакончила истфак пединститута имени Герцена, работала… Да где только ни работала. В геодезии на стройке, в детском саду, в доме пионеров, в местной газете – в ней и сейчас.

Муж. Сын. Авторская песня – этому кошмарному занятию посвятила почти три десятилетия. Вышивка-вязание-черепахи-кактусы – разных видов, целая коллекция.

Любимое занятие – бродить по берегу и кататься на лодке по заливу. Впрочем, последнее удается нечасто, так что остается берег с соснами.

Еще одно любимое занятие – бессистемное чтение на первом попавшемся европейском языке. Язык становится интересен и сам по себе, безотносительно сюжета.

Так и живем – в болотистом низменном крае”.

Много и успешно занимается поэтическим переводом с испанского, португальского, гэльского, польского и чешского языков. В последнее время работает над переводами малоизвестной русскоязычному читателю кашубской поэзии.

[Нажмите, чтобы прочитать стихи]

В 2004 году стала лауреатом Второго международного конкурса сайта “Век перевода”, проведенного по творчеству Болеслава Лесьмяна, в 2005 – лауреатом конкурса ВП по творчеству Рубена Дарио.

В заключение я хочу поблагодарить Ирину за любезное разрешение напечатать ее стихи и выразить надежду, что эта публикация – только начало нашего творческого сотрудничества. В одном из следующих выпусков антологии я напечатаю переводы Ирины Севостьяновой (Поляковой) с испанского и польского.

На дорожке той – листьев не счесть.
Осень. Грусть. В ней ни боли, ни прока.
Лишь на ветке стрекочет сорока –
Боже мой, от кого эта весть?

Чья душа, чей привет, чей напев
В том саду, на листву оскуделом,
Долетел до меня между делом –
И затих, дозвучать не успев?

В белый день переходит рассвет –
Ни сороки, ни сумерек нету.
Неизменно лишь вечное лето
В том окне, что глядит тебе вслед…

* * *
В Ораниенбауме у фонтана
Старички читают, играют дети
Средь живущих бродит нездешней тенью
Мальчик в матроске.

Лев срывает с дерева апельсины,
Озорные струи взлетают в небо,
Постучат – и горестными слезами
Льются на землю.

Но никто не знает, что это слезы.
Ребятня беспечная мяч гоняет.
Только принц в матроске изведал тайну
Жизни и смерти.

Никогда он не был на этом месте.
Здесь была окраина, и не боле.
Но играет Ульрих Голштин-Готторпский
Где-то на скрипке..

Зеленеют парки, июль подходит,
Старички читают, играют дети,
И тихонько внемлет далекой скрипке
Мальчик в матроске...

* * *
Танька-торговка бредет по вагону хмуро.
(Ручки, булавки,
пластырь телесного цвета).
Движется по проходу скорченная фигура.
Не лето,
Белый платок мелькает, похожий на сито.
Поистрепалось в вагонах синее пальтецо.
Есть ведь другая жизнь.
Но окном размыта
Гроздь над крыльцом,
Платье цветастое, туфли под цвет и впору,
Позднее лето, тишь, чистота.
И не надо червонцы совать контролеру
И бежать от мента.
Было да сплыло. По волосам не плачут.
Ручки...Булавки...
Пластырь – на кой он нужен зимой?
То ли огни за окном, то ли звезды скачут.
Домой.
* * *
Море. Фарватер. Ветер заманчиво-свеж.
В серой ладони дрожит корабль
пред тобою.
Выстрелы. Утро. Обрыв. Дорога. Мятеж.
И бескозырка в прибое.

С сосен стекают капли смолы – о ком?
Море там, под ногами,
безмолвней гранита,
И бескозырка в прибое вянет цветком,
с названьем забытым.

Никто не... Ничто не.. Не вспомнится.
Не дано..
В забвенье путь – безвозвратен.
Лишь там, за фарватером, алое тает пятно
На черном бушлате.

* * *
Скользит тропа береговая,
сама себя не узнавая,
то в дюны, то в обман болот
ведет.

Да погоди же! Дай, остыну!
Хрустит, проваливаясь, тина.
Присесть на миг среди камней
над ней...

Роман покуда не дописан
про мыс, маяк и пляж за мысом,
про тучи, что из дальних мест
пригнал зюйд-вест.

Вот так свой бредень выбираю –
дни на краю и дни без края,
из тропок, сказок, снов и слов
улов...

***
Снова ездила в Графскую Лахту –
Старый ворон на маяке.
Старый воин, не надо плакать!
Прохладно.
Невдалеке
Длинный мыс и трескучий плавень,
А на песке
Куст колючий пляшет, как пламя,
Запах прошлого – в ветерке.
Штиль почти что.
Такая редкость,
Камышиная благодать.
Где же удаль твоя и резвость?
Был да вышел весь.
Не видать.
Ты куда ж теперь, старый воин?
Далеко бредешь, налегке.
Над дорогою – старый ворон,
Старый воин на маяке.

* * *
А еще мне хотелось бы в море
нырнуть с корабля,
Неподвижно лежать на волнах,
глядя туда, где рождаются облака.
Обнимаются радостно там небеса и земля.
Издалека,
словно кто-то шепнул по секрету,
струится память о временах,
канувших в это море, как в Лету.
Ну так что же? Всплывает легенда со дна,
где лежала столетья, как шведская шхуна.
Патиной – иль позолотой? –
покрылась она,
и звучат о ней сосен упругие струны.
С ходу и не узнаешь этого кантеле лад.
Радость с привкусом боли.
Говорят, что... Да мало ли что говорят?
Вроде все объяснили уже в этой жизни... Но все ли?

* * *
А осень-то – совсем не золотая.
Распался в прах презренный сей металл -
Шторм налетел. Дукатов не считая,
В момент её богатства промотал.
Ограбленная – смолкла, побледнела,
Что ни листок – рассыпался, зачах.
Застывшее лицо – белее мела,
И шаль не шаль, ошмётки на плечах.
А в вышине – сиянье замерцало,
Чужие искры на земле горят.
Что ей с того? В озёрное зерцало
Разглядывает вдовий свой наряд...

* * *
Царский ботфорт не сносится по ноге,
Особенно привыкшей к холе и неге.
Неважно, что там теплится в очаге
И не нужно заботиться о ночлеге.
Промчится лето, и заметут снега
Молочные реки с кисельными берегами.
И целит пушка в игрушечного врага,
Но как разделаться с истинными врагами?
Луч солнца скудный
струится вниз по стеклу.
Скользит и плавится,
и превратится в пламя,
И парк загадочный
вновь погружен во мглу,
А окна в мир вдруг сделались зеркалами.
И мир уходит, теряется без следа,
Лишь отраженье –
лик неподвижный, бледный.
И это лето не кончится никогда.
Не грянет осень –
но лишь аккорд последний.

* * *
Что ни утро – Тойво ловит салаку.
Что ни вечер – Марью бежит на причал.
О любви – ни слова, ни знака,
Но ведь надо ж, чтоб кто-то его встречал.

...Что ни лето – за мысом гнездятся птицы,
Что ни осень – скроются без следа,
Им, стремительным, и не снится,
Каково оно – без гнезда.

Что ни жизнь – то конвой, теплушка, дорога,
Что ни смерть – то холодный чужой погост.
Что ж ты бродишь там, недотрога,
Что нашла меж крестов да звезд?

Что ни век – опять несет лихолетье,
Что ни власть – тюрьмой грозит да сумой,
Что ж ты, Марью все чинишь сети?
Он давно б явился домой...

Что ни полдень – сверкает волна стальная,
Что ни полночь – солнце едва зайдет.
Что же плакать, прошлое вспоминая?
Нынче дела невпроворот.

Поздно, и ветер в окно.
Поздно. И сны на подлете.
Звездно за мглой ледяной
в хлопьях белеющей плоти.
Что ж, набирай высоту,
взор в небывалом разбеге,
звезды лови на лету
сквозь занебесные реки.
Что и кого там найдешь?
Тучи толпой приземленной
не пропускают. Ну что ж –
Геспера свет воспаленный
рвется сквозь них все равно,
стиснут, как дух на болоте.
Там, в темноте ледяной –
Поздно. И сны на подлете.

* * *
Наполнилась чаша нектаром с невидимых лоз,
И будни змеятся вдали силуэтом Кронштадта.
Хмельнее напитка на этой земле не нашлось,
Чем тот, где купается ныне небесное стадо.

Изогнут фарватер, как чайки беспечной крыло,
На палубе пусто. Стою в предвкушеньи счастливом.
И сердце заходится, словно уста обожгло
Пунцовым вином из серебряной чаши залива.

К рассыпанным брызгам губами уже не припасть.
Распалось, померкло, и чаша у ног опустела.
Сойдем на причал, посидим и накуримся всласть,
О том, что исчезло навеки, грустя неумело.

* * *
Роисто, ручьисто в лесу смуглолистом,
Медовая вязь над течением мглистым
ручья, что вспоён земляникою алой.
Цвела незабудка над ним, да увяла.
И тенью легла ее хрупкая просинь
В июльскую сочность, в пчелиную россыпь,.
Колючим подлеском в неясные дали
Бежит и бежит, и вернется едва ли
В небесную тишь над июлем медовым,
Зачем? Лес наполнен сиянием новым,
В котором – ни тучки, в котором – ни тени,
Пора и жара, медосбор, обретенье
Иного, земного, что смутно и ново,
Меж небом и негою полдня лесного.
* * *
В час, когда улетают лебеди,
из рябиновых стран спеша –
бьются листья в предзимнем трепете.
(Словно в каждом – живёт душа
и стремится, неосторожная,
улетающим птицам вслед.
Хлябь осенняя, грязь дорожная –
есть ли участь иная? Нет...)
...И, над глушью вспорхнув рябиновой,
что-то там увидав во мгле,
то – янтарной, а то – рубиновой
гаснут искрами на земле.

Tags: - жж, - люди моего карасса
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments