alena_15 (alena_15) wrote,
alena_15
alena_15

Categories:

Нескучный сад

В продолжение вчерашней записи - воспоминания о Леониде Семакове.




Прочитала вчера интереснейший рассказ на ФБ у Геворка Топчияна.
"В 1985 году, познакомившись с прекрасным поэтом, бардом, сценаристом актёром и режиссёром Леонидом Семаковым, я и анс."Мышеловка" включили в репертуар и несколько его песен. Мы проводили совместные репетиции, готовили полноценную программу с песнями Леонида Павловича. Но успели не всё. 08/08/1988 он умер. Скоропостижно. На творческом взлёте. Это было неожиданно и страшно... Помню прощание у гроба во дворе на Таганке, вдруг появляется гитара и парни говорят мне, спой «Осенний вальс». И спели... Не знаю, не знаю, правильно ли ?... Но было. Был солнечный день, ветер колыхал листву деревьев, тенями гладившую мёртвое лицо Леонида Павловича...
Я по сей день исполняю и люблю его песни. И дело не только в милой моему сердцу глубине и ироничности поэзии. Это память о нашей второй молодости... «...Тридцать лет – это время свершений...» В 2010 году я записал и выпустил диск «Грань перемен и предчувствий» с песнями Леонида Павловича Семакова. Я сделал программу его песен, ту, которую мы не успели закончить в 1988-м..."

И еще Михаил Сипер рассказывает о своем знакомстве с Л. Семаковым (копирую к себе, чтоб не потерять!)
Невелик был год, но достаточно страшен, по Рождестве Христовом 1984-ый. По всей стране раздавался громкий стук меча по щиту. Грушинский фестиваль, как и целый ряд других, был закрыт напрочь. Из Афганистана шли гробы. В психушках и лагерях томились диссиденты. На Мавзолее стояли старцы в ожидании: «Кто следующий?» А мы с Васей Мешавкиным сочиняли песни и старались участвовать в тех фестивалях и слётах, которые пока еще трепыхались в железных руках диктатуры секретариата. Прошел слух, что имеет место попытка возродить Грушинский фестиваль. Якобы взялись за это новокуйбышевцы. И мы поехали.
Фестиваль был неплохой, но омраченный для нас неадекватным отношением некоторых членов жюри. Васю уже довольно хорошо знали любители авторской песни, и ему предложили, не проходя прослушивания, самому отобрать три песни для конкурса. Мы посовещались и выбрали три довольно серьезных песни. Но когда пошел второй час конкурсного концерта и стало очевидно, что слушатель заскучал, загрустил и плесенью начал покрываться, то я предложил Васе спеть одну серьезную и две шуточные песни. Сами же выбирали какие, никто нам не навязывал... Когда Вася спел шуточную песню и сорвал нешуточные овации, неожиданно из жюри раздался голос Николая Грахова: «Спасибо, достаточно!» Что значит «достаточно», еще не все конкурсные песни представлены? Оказалось, что Мешавкин за исполнение песни, не внесенной в программу, снят с конкурса и исключен из списков конкурсантов. На все мои возмущенные доводы, что мы САМИ выбирали эти три песни, и что в нашем праве их заменить, раздавалось: «Не комментируется. Следующий!» Ох, как мы разозлились... Особенно я. Почему особенно я? Потому что за 4 года до этого произошла безобразная сцена на фестивале в Алма-Ате, когда секретарем ГК ВЛКСМ были из списка конкурсантов вычеркнуты, как явные антисоветчики, ансамбль «Зеркало» и вышеупомянутый Николай Грахов. И я, подключив присутствовавших Веронику Долину и Александра Городницкого, ходил ругаться в жюри. Результатом поднятого мной скандала стал возврат в число конкурсантов и «Зеркала» и Грахова, которые потом даже получили призы. И теперь я вылетаю из конкурса под пустейшим предлогом, а инициатор этого – Николай Грахов...
Черт с ним, с конкурсом. Я хотел не об этом, просто занесло в сторону. На фестивале Олег Чумаченко познакомил меня с весьма интересным человеком. Звали его Лёня Семаков. Два дня мы слушали друг друга и проникались взаимным интересом. Необычный голос, громадные ладони с толстыми пальцами, гитара, изготовленная по спецзаказу с широченным грифом, а главное – песни, песни, своеобразные, непривычные, непохожие на то, что я слышал до сих пор.
Через несколько месяцев я опять встретился с Лёней, уже в бардлагере «Барзовка» в Керчи. Затем я бывал несколько раз у него дома в районе, если память не подводит, Ленинского проспекта, потом он приезжал с концертами в Тагил, потом еще, и еще, и еще.... Как-то мы повстречались на фестивале в Казани, где Леня привел к нашему костру скромного тихого очкарика в штормовке с надетым капюшоном, из под которого торчали только очки, нос и бородка. «Это Адик. Не бойтесь, он не пьет, на вашу водку не покусится» - весело представил гостя Лёня. Всю ночь Адик сидел и внимательно слушал, как Вася пел, а я читал стихи. И только на следующий день выяснилось, что этот Адик – раввин московской синагоги, будущий главный раввин России Адольф Шаевич...
Непростой был человек Леонид Павлович. Как сказал бы какой-нибудь писатель-деревенщик, «своеобычный». Он переходил от настроения к настроению в считанные секунды. Ты мог быть его лучшим другом, а через мгновение - сволочью и подонком. Причем повода и причины для подобной перемены абсолютно не требовалось. Я неоднократно переходил из одной категории в другую и обратно. Особенно это было легко в процессе употребления алкоголя. Лёня мрачнел, начинал смотреть исподлобья, а потом рычал: «Хули ты тут расселся? Пошёл вон из моей квартиры! Ещё мне не хватало всякого говна тут!» Когда я это услышал впервые, мне аж кровь в лицо бросилась. Я встал и сказал: «Лёня, я сейчас уйду. Мне жаль, что я вообще приходил. Мне некуда идти, но я уйду, чтобы твои визги не слушать! Потом жалеть будешь, но уже всё!!!» И я пошел к двери надевать полушубок, ибо на дворе была вьюга, два часа ночи и куда идти – абсолютно неясно. Но не оставаться же... В это время из кухни прибежала жена Лёни Мариночка, ухватила меня под руку и утащила на кухню. Там она долго и ласково объясняла, что Лёня неправ, что сейчас это всё пройдёт, чтобы я не обижался, жизнь так коротка, чтобы сердиться на друзей и так далее. И действительно, через минут десять из комнаты донёсся хриплый рык: «Где этот? Сколько ждать можно?» Я зашёл в комнату, там сидел абсолютно добродушный Лёня, наполнявший стопки. «Где тебя носит? Ишь ты, обидчивый какой... Ну, давай, намахнём!» И вся обида на этого большого ребёнка проходила и улетучивалась. А он брал гитару и говорил: «Вот, слушай, позавчера закончил. Еще не выучил, по бумажке пою...» И начинал петь, глядя на листок, пришпиленый к стенке: «Гамарджоба, генацвале, хорошо бы спеть на свадьбе...» В следующие разы это повторялось, а на Грушинском фестивале он чуть драться не кинулся. Но потом опять оттаял, пришел извиняться, обнял меня.
У Семаковых жил громадный попугай. По словам Лёни, он был говорящий. Но Лёня его боялся. И было чего – при мне попугай своим гигантским семитским шнобелем перекусил карандаш, а затем медную проволоку. Только Марина любила птицу и сажала бесстрашно её на плечо, кормя с руки морковкой. Попугай брал натуральной пятернёй морковку, косил на неё, как Хазанов, нечестивым глазом и ел, понемногу откусывая. Единственное, чего нельзя было добиться от пернатой сволочи – чтобы она заговорила. Я никогда не слышал говорящих попугаев, поэтому ждал с нетерпением – а вдруг он разродится речью? Однажды мы сидели за столом, на котором стояла клетка. В это время зазвонил телефон, и Лёня стал с кем-то разговаривать. Вдруг попугай забеспокоился, переполз на стенку клетки и с ненавистью стал кричать каким-то старушечьим голосом: «Дурррак! Заткнись! Заткнись! Дурррак!» Лёня, не прекращая разговор, стал швырять в клетку ложечками, карандашами, смятой бумагой, но носатый оратор не унимался и сыпал оскорблениями. Очень смешно получилось. А в некоторых фразах явно просвечивала семаковская интонация...
Потом Семаковы перехали в квартиру возле Таганской площади, но там я побывал уже после смерти Лёни...
Tags: - авторская песня, Семаков
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments